?

Log in

No account? Create an account
           Наталье, которая Natalist

Кузнечик, мой брат по зеленой судьбе,
Затерянный в джунглях травы при дороге --
Он точит пространство, забыв о себе,
И пишет свои травяные эклоги,
Послушный незримой небесной трубе.

Над ним полыхает свечой иван-чай,
Лазоревой памятью бредит цикорий,
Горошка душистого вьется камча
И чертополох, как воитель Егорий,
Колючее древко заносит сплеча.

Мир странно распахнут и вовсе не пуст,
Наполненный гомоном, шелестом, звоном,
Как будто заутренний сорокоуст
Творится над теплым суглинистым лоном,
И сладок земле хлорофилловый груз.

Ну что, брат кузнечик? Пиликай, точи
Пространство, в котором -- мелисса, и мята,
И мятлик -- лишь нотного стана ключи
От кромки рассвета до кромки заката...
Звучи, мой хороший. Играй. Не молчи.

Пусть короток век и непрочен смычок --
Не будем об этом, пока еще длится
Июль, и горит светляка маячок --
Там, где обрывается лета граница...
А дальше -- не надо, не надо... Молчок.


Для тех, кто не сразу включился в тему, объясняю. Это идут мемуары крестьянина без моих комментариев. Поскольку блог предполагает минимализацию текста, то...:

"...Всё происшедшее с того времени глубоко отразилося в моей жизни. Вспоминаю прошлое и пишу из своего дневника свою трагическую повесть. Не могу я этого угадать: вторая мировая война мне попортила или спасла? Скажу к примеру. Меня судьба удалила из родины, но я остался жив-невредим, мои соседи остались дома - то большинство погибли. От ужасной войны с гитлеровской силою невозможно было угадать чтобы спастись.

Своей судьбы никто не знает. Но каждому очень интересно вперед узнать свою судьбу. Люди гадают по картам, по чертам своей руки и разными иными способома, чтоб угадать свою тайну жизни, я, проживавший на родине, этим не интересовался, потому что казалось, не надо этим интересоваться, ибо никуда я не думал удаляться. Но вот, кстати, скажу об этом, как мне однажды на родине интересно поворожила цыганка -- чему я тогда посмеялся, а потом через пару годов удивлялся ея точным предсказаниям. Это было так. У нас часто ходили ворожки..."
Двадцать лет назад брестчанин Владимир Рыбов принес мне обработанные им воспоминания его тестя -- Павла Ничипорука, крестьянина из Кобринского района Брестской области, которого в начале зимы 1941 года, еще до Великой Отечественной, советская система "замела" в оборот ГУЛАГа. Рукопись была объемная. Но столь пронзительным было повествование, что я по его прочтении порекомендовал всё это направить Василю Быкову в Минск. Отыскал я его кооординаты, созвонился, адресовался.

Вскоре В.Рыбову пришел ответ такого содержания:

"Несомненно, эти мемуары заслуживают внимания. Надо их издать. Для этого Вам следует обратиться в подходящее издательство в Минске или в Москве, которое издает подобного рода литературу, и представить ему два экземпляра рукописи. Дело это длительное, поэтому следует начинать, не теряя времени.
Желаю Вам удачи!
С приветом
В.Быков."
13.IX.89

Затем закрутили меня дела подъема своей газеты - и на длительное время я потерял связь с наследниками рукописи.
А тут чтой-то засвербило, зацарапало совестливо -- нашел координаты семьи. Вернулась эта рукопись ко мне от дочери ее автора -- Зинаиды Павловны Ничипорук. Перечитывал -- и ахал. Это должно увидеть свет. По интонациям, по лексике, которую я предпочел не править (сориентировался я не на обработанную рукопись, а на оригинал, чтобы преподнести читателю дух и суть времени), -- сие есть своеобразный шедевр мемуарной литературы. Прецеденты, разумеется, уже были. Но -- читайте и сами делайте выводы.

Итак, начну, благословясь, и постараюсь, сильно Вас не перегружая, воспрозвести основное из этой рукописи, которая называется "КРУТОЙ ПОВОРОТ СУДЬБЫ".

"Отец мой умер в 1930-м. Остался я с матерью, имя ей -- Варвара Филимоновна. Были у меня и две сестры. Моего отца имя -- Каленик Демьянович. Я уже тогда был женат на крестьянской девушке Ксении Петровной. По отце я остался хозяином. И все тягости нашего хозяйства всецело легли на меня.
Наше хозяйство считалось средним, но Отец мой говорил, что хозяйство наше слабое. Мы проживали в урочище Жердечина Кобринского района в западной Белоруссии. После смерти Отца наша Жердечина разделена была -- по хуторам. Земледельчество малопригодное, и потому работы было очень много. Но посредством прилежных трудов и экономической жизни жилось под достатком. Я тешился, потому что на своей родине всё мило, и потому я был как бы доволен своей жизнью. И так тихо-мирно жилося -- поднявшись немножко на ноги.
Такая мирная, счастливая трудовая жизнь длилась вплоть до 1941-го года. Но с шестого февраля того же года моя жизнь сделала крутой поворот..."

(Продолжение следует для тех, кому это интересно. Завтра продолжу).

Сударыня Забота

Позвольте Вашу ручку, сударыня Забота,
Давайте-ка пройдемся по краешку зари.
Во всех дворах летает качелями суббота,
А мы расстаться нынче не можем, хоть умри.

Бесплодны наши споры, обиды, разговоры,
От них гудит устало, как бубен, голова,
А солнце оседлало щелястые заборы,
И на свету играет прожилками листва.

По теплым тротуарам гуляет счастье чье-то,
Как ложечки в стакане, синицы голосят.
Ах, как мне с Вами трудно, сударыня Забота,
Врасплох у первой встречной ловить случайный взгляд.

Мне с Вами все не сладко и все не слава Богу,
У нашего романа затянутый сюжет,
Пора бы объясниться и -- ближе к эпилогу
На все вопросы Ваши сыскать один ответ.

Но вредная натура позволит ли такое?
Из всех окрестных окон гремит субботний день.
И в дождевой одежке туманного покроя
Спешит со мною рядом нахмуренная тень...

Крутой поворот судьбы

Готовлю к публикации крестьянские мемуары -- воспоминания жителя Кобринского района Брестской области Павла Ничипорука, чьи земные труды и дни завершились в Чикаго. Перед Второй мировой он  успел побыть в местах не столь отдаленных. Затем воевал в армии генерала Андерса, участвовал в знаменитой битве под Монте-Кассино в Италии.

Воспоминания интересны в первую очередь своей стилистикой, хотя и событийная сторона их замечательна. В ближайшее время предполагаю и в блоге своем дать некоторые фрагменты этой рукописи. А для затравки -- кусочек из зимы начала 41-го года:

"...Пришла к нам моя младшая сестра Серафима, в соседнем урочище замужняя, и рассказала нам интересные известия и страшные, о том, что творится в нашей околицы, в соседних деревнях -- не дай Бог!

Говорит, что люди пропадают по ночам и даже целыми семействами! Одне на других творят доносы, по злобе или по зависти. Примерно сказать, приезжает ночью грузовая машина с уворожёными воинами, врываются в дом к спящему спокойно семейству и читают им приговор без суда, на переселение. Собирайтесь сейчас же! Тащите складывайте свои вещи в грузовую машину... Будто дается времени только два часа. Безусловно, что можна сделать в трагических два часа? Повернуть в крутой поворот жизни, то это трудно вообразить! Это делали не только богатым людям, это делали и бедным. Оставить свой дом, сад, скот -- и повезут неизвестно куда из своей родины. В такую суету семейство не знает, что хватать в руки, что лучше взять в путь-дороженьку? Никакая просьба не помогает -- мы выполняем по службе и только! Соседи слыхали и даже видели, как хозяйка бегала в своем саду, обнимала груши и яблони, чтоб проститься, выговаривала прощальные слова... Со скотом и со всем хозяйством прощалися. На свое оставшееся хозяйство сейчас же подписывались на родственника или друга-соседа -- на продажу, которые могли бы им потом переслать на место переселения.

Не пишу это для критики советского правительства, но всегда нада правду писать. Были случаи и такие, что потом забирали и таких, которые ложно доносили правительству..."

Такие дела...

Весь этот текст воспримите, милые мои, как откровения утомленного человека.

.... Тёща моя Елизавета Тимофеевна полегчала вдвое за последний год.
Вместе с моею супругою (ее дочерью) доставлял я ее в ванну. Старый ребенок звал маму.
Вчера я загрузил ее в гроб.

До того был период потери памяти у нее -- вернее, восстановления детской и девической памяти, когда она  общалась со своими собеседниками. До войны был у нее парень, обещавший вернуться.
Не вернулся. Потому что погиб. Это не мелодрама, а реальность. Она с ним разговаривала в последнее время постоянно.

После войны вышла за контуженного, прошедшего плен.

Ее этот супруг -- Павел -- произвел с нею двух детей. Старшего Лёню и младшую Любу. Мою нынешнюю жену.

А когда дети подрастали, он в одночасье их оставил. Было дело -- его женой стала гармошка. Так было легче ему с контуженною башкой. Играл на свадьбах.

...Все мы бываем сволочами.

Но по желанию Елизаветы Тимофеевны ее вчера похоронили рядышком с ним. На кладбище Плоска в Бресте, где уже год не производятся захоронения.
Она с ним была венчанная. Кроме того -- оба ветераны войны. Сын ее Лёня (мой шурин) заранее решил этот вопрос.

Прииими, Господи, и воссоедини души их, Елизаветы и Павла!..
Побочный сын эпохи Самиздата,
я был рожден не где-то, а когда-то,
жил в кочегарке около угля.
Вверху в окне трезвонила цикада
и терпко пахла спелая земля.

Огонь метался в жерле пленной топки.
Мерцало небо волокнистой штопки.
Потоп всемирный тщился стать дождем.
Предвестия теснились на Востоке.
На Западе ворчал вечерний гром.

Мне "Эрика" была подвальной музой,
бессонною обидою, обузой,
веригою на язве бытия.
Беременною бабой толстопузой
зудела строчка каждая ея.

А время пело, выло и плясало,
широкой драке места было мало,
у свадеб шел похожий коленкор.
Оно, пронзив пространство, нанизало
и горе луковое, и ветчинный спор.

Теперь мне предстоит, отринув время,
найти тот остров жизни, где деревья
шуршат в больничном давнишнем раю.
Из влажно пахнущей земли торчат коренья --
у жизни не на самом на краю...

Памяти Потупы

Загрустила Беларусь, лишившись мощного интеллекта и энергетики Александра Сергеевича Потупы, в котором так уместно сочетались и философизм, и писательское творчество, и золотая жилка бизнеса.

...На одном из достаточно скучных заседаний мы развлеклись тем, что, соревнуясь, писали спич (каждый свой) на букву П. У меня сохранилась запись Потупы:

"ПРИБАВЛЕНИЕ ПРИЗЫВОВ

Привет пламенному путчисту полковнику Посохову! (Был такой в администрации А.Г.Л. -- Н.А.). Поддержим переговорный процесс!

Позор поникшему Подгайному! (В ту пору министр информации РБ -- Н.А.). Пусть познает прелести подконтрольной прессы!

Подарим послам пример поведения! Плюнем! Паразиты, помните подлые поступки перед переворотом? Поддержали президента, падлы?..

Пока профессор Пастухов (руководитель юридической службы БАЖ -- Н.А.) праведнее Папы, посмей, Подгайный, подложить подлянку! Погоди! Победим -- поклонишься!

Подгайный приметно притих, потом приободрился, приосанился: помнит публика предводителя пионеров! Прекрасно! Повод прикупить портеру -- прекрасного пива, привдохнуть пахнущего подснежниками пойла, потом поднять подгнившую падалицу, пожевать, плюнуть, пройтись, подбоченясь...
Потом -- подремать...

...Как я только что узнал из блога Федуты, А.Потупа первым на территории бывшего СССР пробил выход издания И.Бродского -- причем, в издательстве ЦК КПБ.
Добрая память...

Салют Мальчишу!..

В Бресте аккурат в День пионерии (19 мая) был водворен в СИЗО Брестского УКГБ  пионер местного предпринимательства Валентин Дандорф, руководитель швейной фирмы "Диома", уже 12 лет член Совета Союза предпринимателей Брестской области. Именно он в начале перестройки получил в Бресте свидетельство N 1 по частному предпринимательству.

Тогда десятки швей Дандорфа получали весьма приличные заработки, бесплатно обеспечивались горячими обедами. Для них была создана комната отдыха с музыкальным оформлением, их тела и души согревала сауна. Производительность труда так резко поднялась (соответственно, и заработки), что к Дандорфу побежали работницы с других предприятий. Из фабрички вырос концерн, разветвившись затем отдельными предприятиями, ушедшими в самостоятельное плавание. По сути дела, Дандорф сделал Брест в ту пору швейной столицей СНГ. Говорю это без преувеличения.

С самого начала существования "Диомы" не обошлось без крупных наездов на нее -- с подачи конкурентов и недоброжелателей. Отбирали здание, насылали бесконечные проверки,  пытались прихлопнуть штрафами и санкциями. Исполнилось почитай-что двадцать лет этой войне. За это время Дандорф спонсировал немало средств на образовательные, культурные, духовные проекты. Жертвовал деньги детскому дому в г.Кобрине, помогал больным в оплате дорогостоящих операций, выделил 20 тыс. долларов на строительство Свято-Воскресенского православного храма в микрорайоне "Восток" г.Бреста и т.д. и т.п. В 2003 г. Патриарх Московский и Всея Руси  Алексий II лично вручил ему благодарственную грамоту за богоугодные деяния.

А теперь его достали-таки, перед задержанием арестовав имущество -- ткани,  оборудование, оргтехнику, авто... Обанкротили предприятие, обезглавили и вычистили...

Кстати, корнями Валентин Дандорф -- из питерских немцев. Аккуратист европейской закваски. Знающий законы и понимающий, как опасно играть с нашим государством в неблаговидные игры. И то, что он уже две недели обитает под стражею, вызывает у мыслящих людей немало вопросов...

Основания, по которым задержан Валентин Дандорф, пока что не разглашаются правоохранительными органами. Мы пытались это выяснить -- безуспешно. По нашим версиям, есть тут и финансовые мотивы, и обстоятельства, близкие к текущей политике.

Что далее? Лишаются работы сотни тружениц и тружеников брестской швейной отрасли, пойдет "эффект домино" по всему этому направлению. Кому это выгодно, господа шариковы?..

P.S. Особо отмечу, что нашей газете "Брестский курьер" с Дандорфом не повезло -- он не был нашим спонсором. Даже не являлся рекламодателем. Сообщаю это для тех, кто попытается найти в данной публикации корыстный мотив.

Тополя, тополя...

Картинка в нашем замызганном дворе.

Курим. Туча наплывает с южной стороны. Серо-сизая, маренговая.

Летит тополиный пух. Причем, тополя у нас в Бресте в последние пару-тройку лет окончательно изничтожены. Ну -- ломкие деревья под ветром, когда старые.
И я совершенно не понимаю, откуда пух этот летит! Видимо, вблизи остались еще милые особи тополиные.

Выходит Ирина, наша рекламистка, покурить. И с испугом: "Откуда снег?.."

...Вспомнился мой давний приятель Геннадий Колесников, автор текста когда-то весьма популярной песни: "Тополя, тополя, в город мой влюблённые..."

Эта песня его в тихие семидесятые неплохо подкармливала. Ее почему-то особенно полюбили японцы. Хороший народ, уважающий авторские права. И за каждое исполнение "Тополя..." перечисляли денежку Геннадию. Раз в месяц он по указанному ему адресу шёл -- и жил затем на песенную ренту.

Гена был горбатеньким, но красивым и сильным.
Однажды он у меня, пока я куда-то отлучился, выпил одеколон "Русский лес". На мое изумление: зачем? -- ответил коротко: "Шартез..."

Одеколон был того же цвета.

Метки: